Русский народ в рассказах Лескова



Н. С. Лесков родился четвертого февраля 1831 года, когда лютовали вьюги, заметая заночевавшие в степных буераках обозы. Будущий писатель увидел свет в семье небогатой, незнатной и нечиновной. Отец писателя Семен Дмитриевич, попович, сызмала предназначенный к рясе, как положено в сельском духовенстве, восстал против векового порядка и отказался от духовного сана, за что и был изгнан суровым родителем “без куска хлеба за пазухой халата”.

Перепробовав ряд служб и в Петербурге, и на Кавказе, Семен Дмитриевич уволился из казенной палаты, вернулся

на родную Орловщину, где вскоре и женился на девице дворянского рода Марии Петровне Алферьевой.

Николай Семенович Лесков, заплативший щедрую дань многим человеческим заблуждениям, был склонен в молодости преувеличивать аристократизм материнского рода” выводя его от знаменитого итальянского драматурга Альфиери. Но, изжив в себе дворянские претензии, как и многое другое, он сам впоследствии смеялся над этой тщеславной выдумкой, доказательно произведя фамилию матери от простого русского имени Алфер.

В 1863 году Лесков опубликовал повесть “Житие одной бабы”, где поведал о страдальческой судьбе

крестьянки Насти Прокудиной. Почти как героини народных проголосных песен, которые певала Настя, – песен “чутких, больных да ноющих”, – крестьянка гибнет в борьбе за личное счастье. Духовная свобода оказывается недостижимой для крепостной мужички.

Против человека прекрасной души, праведницы, – весь миропорядок: гнет семьи, помещика, карающая десница властей.

В заглавие повести Лесков вынес слово “Житие”, подчеркнув высокий общечеловеческий смысл обрисованной им драмы и нравственную ценность личности орловской бабы.

В прозе начала шестидесятых годов повесть Лескова выделяется психологической правдой, истинностью постижения и показа народной среды изнутри, глазами праведников земли русской. Лесков имел право сказать о себе: “Я смело, даже, может быть, дерзко думаю, что я знаю русского человека в самую его глубь. Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе.

Я с народом был свой человек, и у меня есть в нем много кумовьев и приятелей.

Автору “Жития одной бабы” предстояло еще пытать-испытывать разные способы художественного письма, но им было продемонстрировано выдающееся умение цельно и крупно выписать народный характер. И это навсегда определило одну из особенностей его литературной манеры: в центре произведений – неповторимые личности, представляющие народ, символизирующие ведущие проявления национального духа праведность и человечность.

Щедро одаренный талантами богатырь Иван Северьянович Флягин мечтает “за народ помереть” (“Очарованный странник”). Чудодей-изограф Севастьян с Понизовья стойко хранит священную традицию – “отеческое постановление” – в живописном искусстве (“Запечатленный ангел”). Высшей мыслью о родине и общем благе озабочены безымянный мастер-оружейник (“Левша”) и простолюдин, праведник, “библейский социалист” Александр Рыжов (“Однодум”).

Рискуя собственной жизнью, спасает неведомого ближнего солдата Постников (“Человек на часах”).

В повести “Запечатленный ангел” раскрыта “обращенность” мужицкой души к прекрасному, высота народного эстетического идеала, неотторжимого от идеала пра-веднического. Познание читателем тайны народного мироощущения совершается через показ староверческой среды, переживающей из-за обособленности от верований большинства соотечественников некое смятение и кризис. Легендарный рассказ каменщика Марка Александрова о том, как живописная святыня с изображением ангела сотворила чудо воссоединения раскольников с церковью, по существу представляет собой раздумье автора о мнимости многих русских идейных распрей и о необходимости прекращения их во имя национального единения – слияния “единым усты и единым сердцем”.

В повести с редкостной тонкостью и гармоничностью общего рисунка и деталей проведена мысль о народе как даровитейшем и истинном хранителе “отеческого предания” в искусстве, о типе художника-простолюдина, который является в творчестве прежде всего носителем незамутненной душевной чистоты и поэтому способен исполнять своим художеством в обществе высокую одухотворяющую миссию.

Изысканнейший “изограф”, Лесков творит в “Запечатленном ангеле” некое словесное подобие иконописному мастерству, которое он воспел. Насыщая слог рассказчика, начитанного в раскольничье-старорусской книжности, словами и речениями из древней литературы и с ними из просторечия и фольклора, писатель создал вполне “иконные” пейзажи, портреты праведников. Старообрядец-каменщик видит Киев 1840-х годов сквозь призму той “живой старины”, на которой он воспитывался: “сады густые и дерева таковые, как по старым книгам в заставках пишутся, то есть островерхие тополи”.

И так же по-древнерусски стилизована “парсуна” ковача Мароя: “. видом неуклюж, наподобие вельблуда, и недрист как кабан. а лоб весь заросший крутою космой и точно мраволев, старый, а середь головы на маковке гуменцо простригал”. Здесь впрямь портрет, созданный языком, перед которым благоговел мастер.

Лесков стал знаменит еще при жизни. И все-таки золотое слово А. М. Горького, определившего писателю подобающее место на Олимпе русский литературы, является вполне справедливым: “Как художник слова Н. С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров. “



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Loading...


Вы сейчас читаете сочинение Русский народ в рассказах Лескова
?