Островский. Мир и личность

Кризис патриархального мира и патриархального сознания остается в центре авторского внимания и в «Грозе». Но в этой драме Островский придает
проблеме совершенно иное звучание, рассматривает ее под принципиально новым углом.
Классицистическая «окаменелость» персонажей глубоко соответствует всей системе патриархального мира. Это его неспособность к изменениям, его
яростное сопротивление любому чужеродному элементу порабощает всех, входящих в круг патриархального мира, формирует души, неспособные существовать
вне

его замкнутого круга.
Безразлично, нравится им эта жизнь или нет — в другой они жить просто не сумеют. Герои пьесы принадлежат к патриархальному миру, и их кровная с
ним связь, их подсознательная от него зависимость — скрытая пружина всего действия пьесы; пружина, заставляющая героев совершать по большей части
«марионеточные» движения, постоянно подчеркивать свою несамостоятельность, несамодостаточность. Образная система драмы почти повторяет
общественную и семейную модель патриархального мира. В центр повествования, как и в центр патриархальной общины, помещены семья и семейные
проблемы.
Доминанта этого малого мирка — старшая в семье, Марфа Игнатьевна. Вокруг нее группируются на различном отдалении члены семейства — дочь,
сын, невестка и почти бесправные обитатели дома: Глаша и Феклуша. Та же «расстановка сил» организует и всю жизнь города: в центре Дикой (и не
упомянутые в пьесе купцы ем уровня) , на периферии лица все менее и менее значительные, не имеющие денег и общественного положения.
От мира Калинов отгородился столь прочно, что вот уж больше века не проникает в город ни одно веяние живой жизни. Посмотрите на калиновском
«прогрессиста и просветителя» Кулигина! Этот механик-самоучка, чьи любовь к науке и страсть к общественному благу ставят его на грань юродства в глазах
окружающих, все пытается изобрести «перпету-мобиль»: он, бедняжка, и не слыхал, что в большом мире давным-давно доказана принципиальная
невозможность вечном двигателя… Он вдохновенно декламирует строки Ломоносова и Державина, и даже сам пишет стихи в их духе… И оторопь берет: будто
не было еще ни Пушкина, ни Грибоедова, ни Лермонтова, ни Гоголя, ни Некрасова! Архаизм, живое ископаемое — Кулигин. И его призывы, ем идеи, его
просветительские монологи об общеизвестном, о давно открытом кажутся калиновцам безумными новшествами, дерзостным потрясением основ: «Дикой. Да
гроза-то что такое, по-твоему? А? Ну, говори!
Кулигин. Электричество.
Дикой (топнув ногой) . Какое еще там елестричество! Ну как же ты не разбойник! Гроза-то нам в наказание посылается, чтобы мы чувствовали, а ты
хочешь шестами да рожнами какими-то, прости господи, обороняться. Что ты, татарин, что ли? Татарин ты? А? Говори! Татарин? Кулигин. Савел Прокофьич,
ваше степенство, Державин сказал: Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю.
Дикой. А за эти вот слова тебя к городничему… » Ни громоотводы, ни Ломоносов, ни вечный двигатель Калинову не нужны: всему этому попросту нет
места в патриархальном мире. А что же происходит за его границами? Там бушует океан, там разверзаются бездны словом, «Сатана там правит бал». В отличие
от Толстого, полагавшего возможным параллельное и независимое существование двух миров: патриархального, замкнутого на себе и неизменного, и
современного, постоянно меняющегося, Островский видел их принципиальную несовместимость, обреченность застывшей, не способной к обновлению
жизни. Сопротивляясь надвигающимся новшествам, вытесняющей его «всей стремительно несущейся жизни», патриархальный мир вообще отказывается эту
жизнь замечать, он творит вокруг себя особое мифологизированное пространство, в котором — единственном — может быть оправдана его угрюмая, врачебная
всему чужому замкнутость.
Вокруг Калинова творится невообразимое: там с неба падают целые страны, населенные кровожадными народами: например, Литва «на нас с неба
упала… и где был какой бой с ней, там для памяти курганы насыпаны». Там живут люди «с песьими головами»; там вершат свой неправедный суд султан
Махнут персидский и султан Махнут турец»Нечего делать, надо покориться! А вот когда будет у меня миллион, тогда я поговорю». Этот миллион даст
Кулигину на судилище «право сноса», будет самым веским аргументом в его пользу. А пока миллиона нет, умница Кулигин «покоряется». Покоряются, ведя
свою тихую обманную игру, все: Варвара, Тихон, лихой Кудряш, покоряется затянутый уже в замкнутое пространство Калинова Борис. Катерина же
покориться не может. Выродившаяся в патриархальном сознании в пустой обряд Вера жива в ней, ее ощущение вины и греха прежде всего личностно; она
верует и кается с пылом первых христиан, не закосте-! невших еще в религиозной обрядности. И это личностное восприятие жизни, Бога, греха, долга выводит
Катерину из замкнутою круга и противопоставляет ее калиновскому миру. В ней увидели калиновцы явление куда более чужеродное, чем горожанина Бориса
или декламирующет стихи Кулигина. Потому Калинов и организовался в судилище над Катериной.
В блестящем этюде «А судьи кто? » В. Турбин тонко исследует тему суда в «Грозе»: «Никого не хочет судить Кулигин. С усмешечкой уклоняется от роли
судьи простушка Варвара: «Что мне тебя судить? У меня свои грехи есть. » Но не им противостоять охватившему Калинов массовому психозу. А психоз
разжигают две мельтешащих на сцене чудачки: странница Феклуша и барыня с лакеями. » Феклушины повествования о Махнутах и людах с песьими головами
представляются Турбину важнейшим элементом поэтики пьесы: «И глядятся друг в друга, будто в зеркало, два мира: фантастический и реальный. И опять мы
встречаемся со сборищем монстров, кентавров. Правда, на сей раз их причудливые Н фигуры — только фон, на котором, по мысли скиталицы-странницы, С
яснее выступает праведность суда, творимого здесь, в Калинове. Этот суд затаился в ожидании жертвы. И жертва является: в раскатах грома, в сверкании
молнии раздается естественное, честное слово взалкавшей очищения грешницы. А что было дальше, слишком известно. Где-то в царстве Махнутов турецкого
и персидского Катерину, может быть, помиловали бы; но в Калинове пощады ей нет.
Гонимая в бездну, в пропасть всепроникающим, всенастигающим словом самодеятельном суда, грешница уходит из жизни: «В омут лучше… Да скорей,
скорей! «‘



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)

Вы сейчас читаете сочинение Островский. Мир и личность