“Моцарт и Сальери”, целая трагедия, великое творение мощного гения



Первоначально Пушкин собирался назвать свою трагедию “Зависть”, но затем отбросил это намерение. Такое название, очевидно, не отвечало бы пушкинскому художественному принципу, оно служило бы своеобразной дидактической указкой, лишало бы произведение всей его объемности и внутренней свободы. Но это название соответствовало содержанию трагедии в том смысле, что Пушкин действительно поставил в ней задачей исследовать зависть как страсть одновременно и низменную, и великую, многое в жизни решающую.

Трагедия начинается с монолога

Сальери – патетического, богатого не только чувством, но и мыслью. Не случайно – с Сальери и его монолога. Сальери для Пушкина – главный предмет художественного исследования, ибо он и есть живое воплощение страсти-зависти.

Именно в нем заключено то, что так трудно и так необходимо понять, разгадать, раскрыть, именно с ним связана напряженность художественного поиска и соответственно движение сюжета трагедии. В чем тайна этой страсти, когда она не мелкая, не заурядная, а исходит от личности, способной заинтересовать и даже на какой-то миг вызвать к себе сочувствие,- вот тот вопрос, который ставится Пушкиным в

его трагедии и который воплощен характере Сальери.

Пушкинский Сальери никогда не был “завистником презренным”. Зависть явилась к нему не как свойство характера, а как неожиданный, неодолимый порыв, как сила, с которой он не может совладать. Его зависть не мелкая. Она допускает понимание чужих для него ценностей – моцартовских ценностей:

Ты с этим, шел ко мне И мог остановиться у трактира И слушать скрипача слепого! Боже! Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

Сальери и восхищается Моцартом, и преклоняется перед ним, и завидует ему. Чем больше восхищается, тем больше завидует. Этого никакой логикой не объяснишь.

Зависть и логика, всякая подлинная страсть и логика несовместимы. Когда во втором своем монологе – “Нет! не могу противиться я доле”- Сальери пытается логически оправдать задуманное им убийство, эта его логика не имеет и не может иметь какого-либо объективного значения. Это страсть в нем по привычке пытается надеть логические одежки, но при этом она остается страстью, неодолимой разумом, находящейся за пределами всякого рассудочного понятия.

Основная тема пушкинской трагедии – не просто зависть, но и муки зависти. В Сальери Пушкин обнажает до конца, до самых скрытых пружин сердце и душу того, кто по своим действиям может и должен быть назван преступным и бессердечным. Сальери решается отравить гения, более того – человека, который есть само простодушие и великодушие.

Разве может быть ему оправдание? Пушкин и не оправдывает – он старается понять и объяснить своего героя. Это требует немалого мужества от художника.

В трагедии “Моцарт и Сальери” Пушкин открывает читателю дотоле незнакомые ему и неожиданные глубины – глубину и своеобразную высоту одержимого преступной страстью сердца.

М. М. Бахтин, говоря об особенностях поэтики Достоевского, назвал его романы полифоническими, понимая под полифонией своеобразное “многомирие” художественного произведения, отсутствие в нем единой системы отсчета, художественное равноправие героев разного идеологического уровня. С известной долей приближения, условно (тут дело не в строгом значении понятия, а в том общем смысле, который в него вкладывается) “полифоническими” можно назвать и некоторые произведения Пушкина, в частности его трагедию “Моцарт и Сальери”.

Разумеется, герои в трагедии Пушкина отнюдь не уравниваются в их нравственной и человеческой ценности. Но каждый из них изображается “лучшим в своем роде”. “Правда” Сальери, убившего Моцарта, просто не может быть сколько-нибудь абсолютной правдой. Это правда в тех границах и в той степени, в какой она только возможна для такого героя и при таких условиях.

Это правда завистника – но высокого завистника. Проблема зависти в трагедии исследуется – именно исследуется – во всей ее сдояшости и возможной глубине, и для этого как раз и нужен самый высокий род зависти, позволяющий рассмотреть проблему во всей ее остроте, с предельной художественной убедительностью. Интересно, что известный чтец Владимир Яхонтов, касаясь своей сценической трактовки “Моцарта и Сальери”, писал: “Мне нужно было создать роль великого музыканта Сальери “.

Понятие “полифонический” подходит к “Моцарту и Сальери” в той мере, в какой оно вообще может подходить к характеристике художественного произведения, т. е, не буквально, относительно. Ведь даже у Достоевского Христос и Инквизитор, Алеша и Иван Карамазовы не равнозначны и не равноценны, но каждый утвержден писателем в своей собственной правде – разумеется, насколько это вообще возможно. Правда Инквизитора есть самое полное утверждение его правды с его точки прения и в системе его понятий.

То же самое и у пушкинского Сальери.

То, что называется “полифонизмом”, и у Пушкина, и у Достоевского придает высоту по только героям, но и авторам. Он делает авторский взгляд па пещи максимально широким, объективным – взглядом не только художника, но и мудреца, философа. Торжество автора в этом случае, обретение им качества художника-философа внутренним образом проявляется в том, что автор оказывается способным в большой мере преодолеть тяготение своего духовного и интеллектуального “Я”, подняться над ним, постигнуть мир во только в своей собственной системе видения, но и в чужой, чуждой даже системе с ее особенными, своими оправданиями и в ее особенной обусловленности.

В “полифонизме”, в высокой философичности художественного сознания сказалось одинаково и у Пушкина, и у Достоевского стремление к истине, находящейся за пределами только частного и личностного взгляда на вещи, сказалось желание постигнуть всю возможную полноту, глубину и диалектическую неоднозначность объективной жизненной правды. Можно сказать, что “полифонизм” соответствует реализму художественной и философской мысли. И неудивительно, что его приметы отыскиваются уже в самых истоках русского реализма, в творчестве его основоположника – Пушкина.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Loading...

Вы сейчас читаете сочинение “Моцарт и Сальери”, целая трагедия, великое творение мощного гения
?