«Гибель Икара» Ярослав Ивашкевич

У Брейгеля есть картина под названием «Гибель Икара». Взглянув на нее, видишь крестьянина, пашущего землю на высоком берегу моря, пастуха, спокойно пасет свою отару, рыбалку, вытаскивает из моря свои удочки, мирный город вдали. По морю плывет корабль с нап’ятими парусами, а на палубе купцы разговаривают о своих делах. Словом, мы видим повседневную жизнь с его обычными человеческими заботами и хлопотами. И только присмотревшись внимательно, замечаем в одном уголке две ноги, торчащие из воды, и несколько перышек в воздухе над морем, вырванных

силой падения с искусно сконструированных крыльев. Икар только что упал. Этот смельчак, приделав себе крылья, по греческой легенде, поднялся высоко в небо, так высоко, что оказался вблизи солнца. Солнечные лучи растопили воск, которым он прилепил к крыльям ряд пер, и юноша упал. Трагедия завершилась — вот он тонет, погружается в море, но люди этого не заметили. Ни крестьянин, пашет, ни купец, плывущий вдаль, ни пастух, что утопил глаза в небо,- никто не заметил смерти Икара. Только поэт или художник увидел его гибель и поведал о ней потомкам.

Эта картина встает перед глазами всякий раз, когда я вспоминаю один случай,

свидетелем которого был. Произошло это в июне 1942 или 1943 года. На Варшаву спадал чудесный летний вечер; причудливые тени ложились от разрушенных стен, озаренных розовым светом вечернего зарева, всюду царило оживленное движение, люди спешили сесть в трамвай, чтобы добраться домой перед комендантским часом, и в толпе гражданских терялись уже немногочисленные в эту пору военные мундиры. Тому, кто смотрел в такие минуты на варшавские улицы, людные и особенно хороши в это тихое июньское сумерки, на мгновение могло показаться, что в городе нет оккупантов. Но только на мгновение.

Я стоял на трамвайной остановке на углу Трембацької и Краковского Предместья. Красные трамваи, словно огромные туши, один по одному с громким звоном сунули Краковским предместьем. Люди толпами пхались в вагоны, висли на приступках, вылезали на их буферы, гроздьями свисали сзади и по бокам. Когда-не-когда проносилась красная «нулевка», предназначена только для немцев и поэтому почти пуста. Я довольно долго ждал вагона, в который можно было бы утиснутись. А когда такой вагон наконец подъехал, у меня уже пропала охота садиться в него, мне было хорошее среди этой толпы, равнодушного к моего существования. Передо мной на своем высоком пьедестале стоял Мицкевич, вокруг памятника, как всегда, цвели и пахли скромные цветы; перед костелом кармелитов со скрежетом заворачивали автомашины; раВНОсились громкие крики мальчишек, продававших газеты; торговцы сигаретами и пирожными роились перед ярко освещенным магазином; в магазинчиках с грохотом опускали жалюзи и закаляли окна и двери; в скверике, где пожилые люди и молодежь позанимали на рядах все места, цвірінькали воробьи, так же густо пообсідавши чахлые деревца,- и все это понемногу окутывала голубая сумрак летнего вечера. В эти минуты я слышал, как бьется сердце Варшавы, и невольно медлил, чтобы еще немного побыть среди людей и вместе с ними радоваться этим летним вечером.

Вдруг я увидел, как один юноша, который шел от улицы Беднарської, весьма опрометчиво выскочил из-за трамвая, который уже трогался, и, став на маленьком островке лицом к улице и спиной к рельсам, утопил глаза в книжку, из которой вынырнул из густых сумерек. Ему было лет пятнадцать, от силы шестнадцать. Читая, он то и дело стріпував белым, как лен, волосами, отбрасывая прядь, что приходило ему на лоб. Одна книжка торчала у него из бокового кармана, вторую он держал перед глазами, видимо, не имея сил от нее оторваться. Видимо, он только взял ее у товарища или в подпольной библиотеке, и, еще не дойдя домой, тут же, на улице, стал просматривать. Я сожалел, что не вижу, какая это книга, издалека она походила на учебник, но, пожалуй, ни один учебник не мог бы так заинтересовать юношу. Может, то были стихи? А, может, какая-то книжка по экономике? Не знаю.

Паренек некоторое время стоял на островке, погрузившись в чтение. Он не обращал внимания на штовхани, ни на толпы людей, что пхались до вагонов. Несколько трамваев красными полосами мелькнули позади него, а он все не открывал глаз от книги. И ему надоели штовхани и шумиха вокруг, или, может, парень подсознательно почувствовал, что надо спешить домой,- вдруг я увидел, как он, уткнувши нос в книжку, ступил с островка на мостовую, прямо под колеса автомобиля.

Раздался скрежет тормозов и визг шин, скользили по асфальту, автомобиль, чтобы не переехать парня, резко свернул в сторону и остановился на самом углу Трембацької. Я с ужасом увидел, что это машина гестапо. Юноша с книжкой хотел обойти ее. Но в этот момент сзади открылась дверца, и на брук выпрыгнуло двое мужчин в касках с черепами. Они оказались возле юноши. Один из них что-то гортанно закричал, второй широким глумливим жестом пригласил парня в машину.

Я до сих пор вижу этого юношу, как он стоит перед дверцей автомобиля, растерянный, смущенный. Как відмагається, наивно крутя головой, словно ребенок, который обещает, что уже больше никогда не будет. «Я же ничего не сделал,- казалось, говорил он,- я только так. » Показывал на книжку — вот, мол, причина его рассеянности. Будто им можно было что-то объяснить. Он не хотел садиться в машину, предчувствуя свою гибель.

Жандарм потребовал, чтобы юноша показал документы, выхватил добытую конкарту и грубо толкнул его в машину. Второй помог ему, парень влез внутрь, за ним гестаповцы; хлопнула дверца, и машина, рванув с места, помчалась в сторону Аллеи Шуха.

Автомобиль скрылся с глаз. Я осмотрелся вокруг, ища еще у кого-нибудь сочувствие, понимание того, что здесь случилось. Ведь юноша с книжкой погиб. К величайшему моему удивлению, я увидел, что никто не заметил этого события. Все, что я описал, произошло так быстро, так молниеносно, а каждый в вуличнім толпе был такой озабоченный и так спешил, что никто не заметил, как схватили юношу. Женщины, стоявшие возле меня, спорили, каким номером трамвая им удобнее ехать, два мужчины закуривали по трамвайным столбом, перекупка, поставив под стеной корзину, непрерывно, как буддийское заклинание, повторяла: «Цитрины, цитрины; красивые цитрины!», а другие юноши перебегали улицу, догоняя трамваи и рискуя попасть под другие машины. Неподвижно стоял Мицкевич, и пахли цветы, и березки и рябины вокруг памятника гойдались от легкого ветерка. ИсчеВНОвение этого человека никого не волновало. Только я заметил, как Икар утонул.

Еще долго я стоял на месте, ожидая, пока толпа поредеет. Думал, что, может, «Михась» — так я мысленно назвал его — вернется. Представлял себе его дом, родителей, что ждут на него, мать, которая готовит ужин, и в голове мне никак не укладывалось, что они никогда не узнают, как погиб их сын. Зная обычаи оккупантов, я не предполагал, что юноша может вырваться из их когтей. А как глупо он попался! Безтямна жестокость, с которой схватили юношу, взволновала меня до глубины души, волнует еще и до сих пор.

Те, которые пали в бою, те, которые знали, за что гибнут, может, утешались сознанием того, что погибают не зря. А сколько было таких, как мой Икар, что гибли в море забвения, через какое-то жестоко-нелепый случай!

Наступил вечер, город засыпала лихорадочным, нездоровым сном. Я наконец оторвался от моего столба, миновал памятник Мицкевичу и пешком отправился домой. Но меня все время преследовал образ Михася,- парень качал головой, будто говоря: «нет, Нет, все это только через мою книжку. Теперь я уже буду более внимателен».



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)


Вы сейчас читаете сочинение «Гибель Икара» Ярослав Ивашкевич