Фантастика в повестях Гоголя

Вследствие того, что писатель «Записки» ведет от имени сумасшедшего, сознание которого разорвано, расстроено, потому что утрачена цельность его личности, и ее распад допускает фантастические отклонения в восприятии мира героем, объясняет появление в дневнике чиновника фантастических образов, способствует расщеплению его голоса, потерявшего свою индивидуальность.

Фантастическое сознание сумасшедшего как бы склеено из разномасштабной, разнокачественной текущей газетной и журнальной информации, цитат из современной и классической

художественной литературы, что дает право видеть в построении повествования принцип гротескного коллажа, который и создает условия взаимоотношений текста и подтекста.

Конечно, видения Поприщина фантастичны, поскольку он сумасшедший, и в то же время их субъективный абсурд принципиально реален и нефантастичен. Но для Гоголя важно сквозь фантастическое сознание героя увидеть общие, иногда причудливые закономерности жизни — в современности и в глубине истории.

Фантастическое в «Записках» обнаруживается не в событийной канве повести, а в организации повествовательной структуры. Форма записок позволяла

писателю не только «открыть» сознание героя. Но и привлечь разноголосый литературный материал (бытовой, газетный, художественный) из истории и современности, составить из отрывочных цитат этого материала своеобразную фантастическую мозаику, легшую в основе построения абсурдно-аллогичных суждений героя. Фантастическая мозаика повествования сделана им так искусно, связь между прошлым и настоящим так тщательно завуалирована, что даже тогда, когда эта грань писателем намеренно выделена, непросто увидеть эту связь, понять ее смысл и художественную структуру.

Фантастика повести выстроена преимущественно на фоне живых бытовых иллюзий. Быт в его многообразном, многоликом выражении становиться не столько фоном повести, сколько именно входит внутрь сюжета, определяет сущность характеров героев.

В фантастике «Носа» всюду ощущается реальность подтекста, его генетические бытовые картины. Ковалев обнаружил свою пропажу 25 марта День благовещенья. Тогда, когда надо было явиться в церковь при всем параде.

Пропавший с лица Ковалева нос выводит героя из состояния праздного самодовольства. Однако «движение» героя только подчеркивает фантастическую неподвижность сюжетного действия, и в конечном итоге неизменность и самого героя. Фантастическое, ориентированное на быт, обновляет не бытие героя, а взгляд читателя на привычное, повседневное.

День, когда происходит событие — пятница. А именно, 25 марта — День Богородицы, день гаданий. А нос пропал в ночь с четверга на пятницу, и, как известно, в русской народной демонологии пятница почиталась днем, связанным с нечистой силой. В пятницу, по народному чернокнижию, должны сбываться сны, сон с четверга на пятницу считается вещим.

Если заглянуть в толкователь снов, можно найти такое определение: «носа лишиться во сне — знак вреда и убытка».

Гоголь избрал для подачи фантастического своеобразный прием, как бы вывернув общепринятый — сна, похожего на явь.

Как видно, мотив порчи, мотив колдовства появляются в сознании героя вследствие бытовой причины — мести матери, которую Ковалев «водит за нос» в связи с женитьбой на ее дочери. Мотив женитьбы, кА и мотив чина, в свою очередь начинает искриться метафорическими смыслами, возникающими от соприкосновения с бытовой культурой времени.

Фантастическое в повести «Нос» возникает на пересечении двух типов культур — социально-бытовой и народно-бытовой.

В связи с введением в новую редакцию сна, функция фантастики изменилась: отчетливо выделилась граница сна и яви. Фантастические кошмары Чарткова — результат его психического состояния, подготовлены впечатлительностью художника.

Писатель, с одной стороны, мотивировкой сна ослабил фантастический эффект, уравновесил с реальным планом. С другой, автор оставил необъяснимым факт, почему в раме старого портрета оказался сверток именно «в синей бумаге» и именно с надписью «1000 червонных». В действительность проникает «отрывок» из сна, а в сон — «страшный» отрывок из действительности, тем самым обнаруживая непознанную границу, когда реальное соскальзывает в фантастическое и наоборот, являя облик фантастического мира Петербурга.

С одной стороны, фантастика сна подготовлена «внезапным страхом», с другой «1000 червонных» в синей бумаге ни с чем не сообразны и не объяснимы. В реальности видение Чарткова отразилось его собственное мировоззрение, стремящееся дать объяснение в духе времени: а) понять неожиданное как закономерное, например, как историю о кладах, шкатулках с потаенными ящиками; б) как некоторое предопределение, знак судьбы. Автор эту ситуацию оставляет «открытой» допускающей любое толкование.

Бытовой материал эпохи, сознательно введенный Гоголем в повествование о ростовщике, снял мистический, аппокалиптический колорит с образа дьявола. Фантастический образ, созданный на широком и историческом фоне, приобретал черты конкретные и всеобщие. Гоголь, переделывая повесть, перевел образ ростовщика-дьявола из космического плана в культурно-исторический, но не снизил его значения до чисто эмпирического.