Анализ стихотворения Мандельштама «Грифельная ода»

«Грифельная ода» Мандельштама (1923) — стихотворение трудное и темное. Пересказать своими словами, о чем в нем говорится, почти невозможно. И это — несмотря на то, что здесь (редчайший случай) сохранились черновики Мандельштама, которые вроде бы могут показать, как шла авторская мысль. Черновики эти были блестяще прочитаны И. М. Семенко**, но и она ограничилась анализом смысла отдельных строф и уклонилась от анализа стихотворения в целом, редакция за редакцией.

А ключ лежит именно здесь. Дело в том, что в ходе работы над стихотворением,

от редакции к редакции, смысл его менялся почти на противоположный. В начале работы главным понятием для Мандельштама была культура, в конце — природа. В начале главной проблемой было выращивание новой поэзии из старой, сохранение культурной преемственности; в конце — сотворение новой поэзии независимо от старой, непосредственно из природы, из стихии. Как это вписывается в общую эволюцию Мандельштама, легко увидеть. Ранний Мандельштам — это акмеизм, тоска по мировой культуре, стихи про соборы, Бетховена и Баха, классицистическая поэтика литературных реминисценций. Поздний Мандельштам — это «Разговор
о Данте», геологическая и биологическая образность, новаторская поэтика необычных словосочетаний на грани сюрреализма. «Грифельная ода» писалась в 1923 году, как раз на переломе от ранней манеры к поздней, от пафоса культуры к пафосу природы и стихии. Ее ближайший тематический подтекст — «Переписка из двух углов» В. Иванова и М. Гершензона: спор о том, вырастет ли новая культура ХХ века из старой или стихийно возникнет, как бы на голой земле? Начинает Мандельштам свое стихотворение как единомышленник Иванова, кончает — как единомышленник Гершензона.

Толчком к «Грифельной оде», как известно, послужило предсмертное восьмистишие Державина, записанное на грифельной доске: «Река времен в своем стремленьи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей. А если что и остается Чрез звуки лиры и трубы, То вечности жерлом пожрется И общей не уйдет судьбы». О грифельной доске Мандельштам знал, скорее всего, из комментария Я. Грота к академическому изданию Державина. На фронтисписе издания был известнейший портрет Державина работы Тончи: Державин в шубе и мохнатой шапке сидит у подножия крутой каменной скалы. (Комментаторы обращали особое внимание на эту шапку: Державин хотел быть изображен в парике, Тончи отказывался, шапка стала компромиссом.) Мандельштам помнил и любил этот портрет: от него образ «Сядь, Державин, развалися» в «Стихах о русской поэзии» и образ пастуха-патриарха с грифельными дощечками в в вариантах «Оды».

Отсюда — основные образные ряды «Грифельной оды»: 1) всеуничтожающая река времен; 2) борющееся с нею творчество («лира и труба»); 3) учебная грифельная доска, на которой происходит эта борьба; 4) от скалы на портрете — горы, олицетворяющие природу; 5) от меховой шапки, напоминающей овечью, чабанью, — пастушеский сельский быт, олицетворяющий предкультуру (ср. «бестолковое овечье тепло», «косматое руно» и другие образы в стихах тех же лет); и наконец, 6) от другой реки времен, державинского же «Водопада», — ночь как время прозрения. Далее ассоциации выходят за державинские пределы; из кремневой скалы и творческой ночи возникает лермонтовский «кремнистый путь», звезды и песня, а за ними ощущается тютчевская ночь с ее хаосом и пророческими снами.

Эти исходные образы стихотворения во многом амбивалентны: эта диалектика и позволяет разворачиваться содержанию.

Во-первых, двойственной оказывается сама река времен: вода рушит и топит, но вода же, по традиционной образности, поит и оплодотворяет; в переводе на язык Мандельштама — «учит». Или, конкретнее: вода губит культуру («народы, царства и царей»), но оплодотворяет природу — точит кремневые скалы, но унесенную породу отлагает потом в пласты сланца, из которых делаются те самые аспидные доски, на которых грифель ведет борьбу со временем.

Во-вторых, двойственным оказывается соотношение реки времен и творческого ей противодействия. Река времен уничтожает все человеческое, — говорит державинское восьмистишие. Но об этом мы узнаем именно из державинского восьмистишия — продукта человеческого творчества. Река времен смывает и его — на грифельной доске, хранящейся в Публичной библиотеке, оно почти стерто. Тем не менее, до нас оно дошло, мы читаем его в собрании сочинений Державина — творчество все-таки одерживает победу над временем. Но надолго ли? Этот ряд мыслей может продолжаться до бесконечности: очередным звеном в него включается и «Грифельная ода».

В-третьих, двойственным оказывается противопоставление дня и ночи. Ночь — творческое время, ночью активизируется та творческая память о человеческом прошлом, которая борется с рекой забвенья. Но с другой стороны, ночь — воплощение первозданного хаоса, носитель прапамяти о вселенском прошлом, для которого человеческое прошлое — ничто. За «лермонтовской ночью», спокойной и проясняющей, как бы вырисовывается «тютчевская ночь», иррациональная и страшная. Чтобы сохранить память культуры, недостаточно обратиться к ночной стихии — нужно сочетать мощь ночи и ясность дня. Этого соединения и ищет поэт.

По черновикам «Грифельной оды» можно выделить три редакции стихотворения. По реконструкции И. М. Семенко они напечатаны (не вполне точно) в издании: О. Мандельштам. Сочинения. т.1. Сост. П. М. Нерлера. М., 1990. С.382 — 386. Мы не можем сейчас прослеживать все изменения текста и комментировать все образы. Сопоставим только начало и конец этой работы — самую первую из известных нам редакций и самую последнюю, из сборника 1928 г. (не касаясь позднейшей правки 1937-го). Воспроизводим их параллельно



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)


Вы сейчас читаете сочинение Анализ стихотворения Мандельштама «Грифельная ода»