Значение творчества Булгакова для русской литературе

В европейской культуре роман воплощает этику, как церковная архитектура – идею веры, а сонет – идею любви. Выдающийся роман есть не только культурное событие; он значит куда больше, чем просто шаг вперед в литературном ремесле. Это памятник эпохи; монументальный памятник, ибо, самовыражаясь – излагая свое эстетическое кредо, – писатель с фатальной неизбежностью, тем или иным способом, описывает этико-социальные проблемы своей страны и своего времени. Памятник; но его слово понятно и современникам, и слово это должно быть нами прочтено – чтобы понять самих себя, может быть…

С каждым годом становится все труднее прочесть “Мастера и Маргариту”. Слово Булгакова с каждым годом окаменевает, и все больше становится опасность фальсификации его этики, подмены его мыслей понятиями иной эпохи. И очень скоро уйдет поколение людей, следующее за булгаковским.

Примерно такими соображениями я объясняю свое стремление воссоздать этическую систему – или “нравственную философию”, – содержащуюся в художественной ткани романа. Исследование будет базироваться на двух достаточно простых теоретических предпосылках. Первая: все содержание романа, и в деталях, и в совокупности, является этически значимым.

Это мысль М. М. Бахтина: “…Можно сказать, что этическому принадлежит существенный примат в содержании… Непосредственно этично лишь само событие поступка (поступка-мысли, поступка-дела, поступка-желания и пр.)…”

Вторая предпосылка: содержание – то есть этика – романа предполагается столь же многообразным, напряженным, непрерывно противопоставляемым самому себе, как и его литературная форма.

Можно бы привести известное обоснование: у больших писателей содержание колдовским путем оказывается увязанным с формой. Но известны ведь и исключения. Поэтому попробую дать свои обоснования. Литературная форма “Мастера” поражает квалифицированного читателя: она, по видимости, эклектична. Смесь жанров, непрерывные переходы от сатиры к трагедии, от буффонады к романтической мягкости. Разнобой во всем, даже в стилистике. Это отмечено давно; это обескураживает. Но предположим, что здесь не какофония, а полифония; что она направлена на полифоническое освещение “поступка-мысли, поступка-дела”. Булгаков поворачивает их на ладони, последовательно подставляя под луч сатиры, трагедии, шутовского передразнивания, религиозной традиции, романтической драмы. Это придает содержанию неоднозначность, дополнительную объемность: возможен иной взгляд на любой этически значимый поступок. Это ведь как в жизни: нет ничего более сложного и спорного, чем практическая этика. Столкновение “иных взглядов” особенно заметно в образе центрального этического персонажа, Воланда. Прежде всего, здесь воистину “иной взгляд” на традиционную фигуру сатаны. Воланд не зло и не добро. Он чрезвычайно противоречив в жанровом смысле: он бывает лгуном и шутом, персонажем балагана, и он же величественен, суров, беспощаден. За ним чудится огромная власть, но его дела чаще всего мелочны и случайны; мелкие принадлежат балагану, крупные – трагедии.

В ключе “иного взгляда” можно объяснить также и феномен реминисцентности “Мастера и Маргариты”. Сейчас же после публикации романа стали обнаруживаться его источники – литературные произведения, из которых Булгаков что-то позаимствовал. Пионером была М. Чудакова, затем источники (я назвал бы их произведениями-спутниками) посыпались градом, и, в общем-то, до сих пор не очень понятно, как с ними обходиться. Два спутника несомненны и значительны: Четвероевангелие и “Фауст ” Гете. Но как быть с иными, не афишируемыми автором источниками, идентификация которых, следовательно, сомнительна – и должна быть предметом самостоятельного исследования?

Решению этой загадки было отчасти...

посвящено мое предыдущее исследование “Мастера и Маргариты”. Как мне кажется, там удалось показать, что “метод спутников” есть очередной способ создания этических оппозиций. Источники-спутники применяются как “абсолютно иной взгляд”, как уже сформулированная чужая концепция, с которой можно поспорить. Но отыскать ее и понять спор должен читатель. Например, любой читатель, хорошо знающий Евангелие, может сравнить его с романом, обнаружить существенные расхождения образов Иисуса из Назарета и Иешуа Га-Ноцри и таким образом увидеть и понять этическую позицию Булгакова. По-видимому, он не был ортодоксальным верующим и относился к канонической христианской этике чрезвычайно скептически.

Однако же в “Евангелии Михаила Булгакова” рассмотрено лишь десять-двенадцать процентов текста романа, так что ценность исследования для понимания булгаковских идей невелика. Существенно более интересными представляются методологические выводы. Планомерно сравнивая тексты, я установил, что содержание “ершалаимских глав” романа оппонирует содержанию Четвероевангелия подетально; элементы сюжета заменяются на противоположные по значению – таких замен найдено около сотни. И каждая такая замена этически окрашена; иногда одна оппозитная деталь содержит целый религиозно-этический переворот. Например, вместо Святой Девы упоминается женщина сомнительного поведения.

Иными словами, без сравнения “Мастера” с Писанием многие существенные фрагменты булгаковской идеи вообще не могут быть поняты. На первый взгляд это представляется достаточно заурядным явлением: Евангелие занимает особое место в европейской культуре; оно кажется вросшим в литературное слово. Но вот, анализируя булгаковскую теологию, я обнаружил, что некоторые, почти всегда приметные слова и обороты служат отсылками ко многим другим произведениям: к Талмуду, к иным теологическим и историографическим книгам – и к чисто литературным вещам (всего идентифицировано 14 книг, считая Библию и Талмуд).

Выделенные, отсылающие слова и высказывания я назвал “метками”. Чаще всего они сами получают при контакте с источниками незаметный ранее сюжетный и этический смысл. Например, слова Иешуа: “Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты…” приобретают существенное этико-религиозное значение при сравнении с книгой Ф. Фаррара “Жизнь Иисуса Христа”. Меткой служит слово “баккуроты”.

Метки, однако же, несут и другую нагрузку – либо вместе с указанной, либо самостоятельную. Они могут указывать на произведение, буквально вплетенное в полотно романа. Такие книги надо читать одновременно с “Мастером” – смысл романа тогда чрезвычайно расширяется. Первый пример подобного источника – Писание. Другой пример – та же книга Фаррара. Она послужила основой образа Пилата и своеобразным плацдармом для критики религиозной ортодоксии и антисемитизма. Иными словами, всякое произведение, отмеченное в тексте “Мастера”, надо прочитать как бы совместно с романом.

Подчеркну особо: литературный ранг произведения-спутника не имеет значения – книгу Фаррара просто смешно сравнивать с Евангелиями. Последний методологический вывод: правило меток действует и внутри произведения. Булгаков активно использовал художественный прием умолчания или недосказанности; метки отсылают читателя к тем местам романа, где несказанное получает объяснение. Итак, внимание к детали, к единичному слову; постоянное обращение к собственному читательскому опыту, “начитанности”; ожидание оппозиции – иного взгляда на любое изображение, нарисованное Булгаковым, – вот правила, которых я намерен придерживаться в этой работе.

Без сомнения, можно спросить: априорные утверждения исследователя, что роман Булгакова – сплошная шарада, что при анализе нужно искать недомолвки, оппозиции, разгадки, скрытые в других книгах, – не заявки ли это на право домысла и насилия над материалом?


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Loading...
Вы сейчас читаете сочинение Значение творчества Булгакова для русской литературе
?