Сочинение “Журнал Печорина”

Весь роман с начала до конца написан от первого лица – от первой фразы: “Я ехал на перекладных из Тифлиса” – до последней: “Больше я ничего не мог от него добиться. ..” Но это “я” – не одного человека, как в “Капитанской дочке”, а трех. Трех, не считая Лермонтова. В Журнале – или дневнике – Печорина Лермонтов оставит нас наедине с героем. Но сначала он предлагает нам прочесть предисловие к Журналу. Оно естественно продолжает повесть “Максим Максимыч”. В конце этой повести Печорин уехал в Персию. Предисловие начинается словами: “Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало” Странная реакция на известие о смерти! Но, оказывается, обрадовало потому, что “оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением”

Записки, как мы помним, остались у Автора “Бэлы” и “Максима Максимыча” – предисловие, значит, написано им же. Но здесь, в предисловии, он куда больше похож на Лермонтова, чем в первых двух повестях. Здесь он язвителен, умен, наблюдателен.

Объясняя причины, побудившие его “предать публике сердечные тайны” Печорина, Автор предисловия пишет: “Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому”

Эти слова воскрешают в памяти пушкинские строки из “Онегина”:

Врагов имеет в мире всяк, Но от друзей спаси нас, боже!

Колкие пушкинские строки о светской дружбе и светской клевете, “на чердаке вралем рожденной”, язвительны, насмешливы, но не безнадежны. Спокойные слова Лермонтова о “нескромности истинного друга”, о “неизъяснимой ненависти”, скрывающейся “под личиною дружбы”, полны отчаянья. Пушкин знал низость светской дружбы, но он знал и величие дружбы истинной; Лермонтов настоящей дружбы не знал. Мы говорили уже об эпохах, формировавших разные характеры Пушкина и Лермонтова. Но ведь за понятием “эпоха” всегда стоят люди – с настроениями, привязанностями, привычками, бытом, со своей долгой и неповторимой – единственной жизнью. Эпохи – коротки; жизнь каждого отдельного человека длинна, если даже один человек прожил двадцать семь, а другой – тридцать семь лет.

В двадцать семь лет жизни Лермонтова уложилось больше трехсот месяцев и больше ста тысяч дней; каждый месяц и даже каждый день приносил свои впечатления, свои обиды, . .горести, разочарования, и только иногда – радости. и В этой трагической своей жизни Лермонтов нашел для себя задачу – понять и объяснить своим современникам их самих, ничего не скрывая и не приукрашивая. Вот почему в предисловии к Журналу Печорина Лермонтов так подчеркивает искренность своего героя, который “беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки”.

Но литературное открытие, литературный подвиг был не менее значительным. Русская литература – как ни странно это звучит сегодня для нас, знающих Толстого, Достоевского, Горького, – русская литература еще не умела тогда заглядывать в душу человеческую.

Пушкин раскрыл судьбы, характеры, поступки людей...

– и через них показал своих героев. Но мы не видели души Онегина так глубоко и так близко, как увидели душу Печорина. Лермонтов написал первый в русской литературе психологический роман – книгу, в которой главное: не ход событий и не взаимные отношения героев, а те внутренние противоречия и внутренние процессы, которые происходят в сознании, в сердце и уме человека. Это и было его главным открытием. В предисловии к Журналу Печорина он пишет дальше: “Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно, себя узнают и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем”. Это тоже очень важная мысль: когда мы беремся судить о человеке только на основании его поступков, мы часто рассматриваем эти поступки со своей точки зрения, не умея или не желая взглянуть на них с точки зрения того, кто их совершает. Не случайно Лермонтов поместил эти слова после “Бэлы” и “Максима Максимыча” – прочитав эти повести, мы уже готовы были осудить Печорина, еще не понимая его. А это было бы неправильно. Сначала нужно попытаться понять.

В “Бэле”, впервые упомянув имя Печорина, Максим Максимыч сказал о нем: ” Славный был малый, смею вас уверить; только немножко странен”. Это слово имело в литературе XIX века несколько иной смысл, чем тот, который мы в него вкладываем сейчас. “Я странен? А не странен кто ж? Тот, кто на всех глупцов похож? Молчалин, например?” – спрашивает Чацкий в “Горе от ума”. Пушкин в “Евгении Онегине” рисует идеал светского человека, ничтожную посредственность:

Кто странным снам не предавался, Кто черни светской не чуждался, Кто в двадцать лет был франт иль хват, А в тридцать выгодно женат.

Странный Чацкий. Странный Онегин. Странные герои Лермонтова. Его юношеская автобиографическая пьеса так и называется: “Странный человек”. Странен и юноша Мцыри, и Демон, и зрелый Арбенин. Слово это имело вполне определенную политическую окраску. Странен тот, кто не таков, как все, необычен, непонятен – и уже поэтому вызывает недоброжелательство и подозрительность “всех”. Тот, у кого есть собственные мысли и чувства. Скучает? – странен. Тоскует? – странен. Не удовлетворен той жизнью, которой довольны остальные? – чрезвычайно странен.

Эти пять лет понадобились Лермонтову, чтобы показать: В жизни Печорина ничто не изменилось; не возникло ни радостей, ни надежд, ни деятельности – пять долгих лет прошли так же одиноко, бесплодно, как предыдущие годы. Надежды не осталось, герой обречен на бесплодную жизнь и бесславную смерть. Почему? То, что можно было рассказать, глядя на героя извне, Лермонтов рассказал в первых двух повестях. Теперь он предоставил слово самому Печорину, чтобы мы увидели его из нутра.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Loading...
Вы сейчас читаете сочинение Сочинение “Журнал Печорина”
?