Анализ поэмы Пушкина “Каменный гость”


Среди пьес болдинского цикла “Каменный гость” представляет особенную трудность для истолкования. Драма не была обойдена вниманием исследователей, а каждое новое прочтение не только описывает смысл, но самим описанием нечто прибавляет к нему. Кроме того, истолкования “Каменного гостя” осложняются широким фоном иных художественных воплощений “вечного” образа Дон Жуана. Наконец, пушкинская версия представляет собой высочайшую ступень поэтичности. Все это привело к такому обилию разнообразных читательских впечатлений и научных оценок пьесы, что самый краткий их обзор превращается в один из способов предварительного анализа.

Первое развернутое истолкование “Каменного гостя” принадлежит В. Г. Белинскому, считавшему пьесу “лучшим и высшим в художественном отношении созданием Пушкина”. Рассмотрев персонажей в аспекте фабулы, критик отметил “широкость и глубину души” Дон Гуана, но вместе с тем и его “одностороннее стремление”, которое “не могло не обратиться в безнравственную крайность”. Ему импонировал мужественный и дерзкий герой, способный на искреннюю страсть, хотя он признавал, что “оскорбление не условной, но истинно нравственной идеи всегда влечет за собой наказание, разумеется, нравственное же” (3)*. Эмоциональный анализ Белинского оказался настолько синтетичным, что на него позже

опирались самые противоречивые оценки.

Сжатую характеристику Дон Гуана дал Ап. Григорьев, который, оставив иноземным обольстителям сладострастие и скептицизм, заметил, что “эти свойства обращаются в создании Пушкина в какую-то беспечную, юную, безграничную жажду наслаждения, в сознательное даровитое чувство красоты <…> тип создается… из чисто русской удали, беспечности, какой-то дерзкой шутки с прожигаемою жизнию, какой-то безусталой гоньбы за впечатлениями – так что чуть впечатление принято душою, душа уже далеко…”.

Впоследствии дореволюционное литературоведение стало развенчивать Дон Гуана в моральном плане. Блистательные качества пушкинского героя померкли в истолкованиях сторонников самых различных направлений.

“Распутник, одержимый ненасытимой жаждой наслаждений”, кощунственно бросает вызов загробному миру и получает должное возмездие.

На общем осуждающем фоне лишь изредка возникают иные мнения. Н. Котляревский считал приход статуи слишком жестокой карой для “проказника”. Д. Дарский воспел солнечную, буйную и невинную природу Дон Гуана, назвав его фавном, а Дону Анну – нимфой (8)*. Традиция развенчания продолжалась после революции с новых точек зрения. Дважды, И. Д. Ермаковым и Д. Д. Благим, была описана композиция “Каменного гостя”. И. Д. Ермаков на основе фрейдизма обнаружил у Дон Гуана “эдипов комплекс”, представив его слабохарактерным существом, подхваченным стихийной силой бессознательного. Герой, непрерывно действуя, вытесняет из своего сознания предчувствие неминуемой гибели. Д. Д. Благой, увлеченный тогда социологическими идеями и считавший Пушкина выразителем кризиса дворянского класса, находил в “Каменном госте” черту “особого извращенного характера сладострастия Гуана”. Новая трактовка, привлекающая своей проблемностью, появилась лишь в последней монографии Д. Д. Благого о Пушкине.

Столетие со дня смерти Пушкина (1937) отмечено сшибкой взаимоисключающих мнений о герое пьесы. Вот две оценки, появившиеся почти одновременно:

“Пришел командор, взял Дон-Гуана за шиворот, как напакостившего щенка. И щенок, визжа от испуга, кувырком полетел в преисподнюю”.

“…Пушкин безоговорочно оправдывает “импровизатора любовной песни”, полного радости жизни, не страшащегося вызвать смерть в свидетели своего земного наслаждения”.

Осуждение Дон Гуана, достигшее предела в образном представлении В. В. Вересаева, в дальнейшем теряет свою привлекательность. Работы, где герой развенчивается, появляются все реже. Зато почти взрывную силу приобрела его апологетика, когда, вслед за А. Пиотровским, страсть героя определялась как свободное, законное и красивое чувство, освобождающее человека эпохи Возрождения от окаменевших догм средневековья. В более поздних работах крайности апологетики смягчаются, хотя и здесь Дон Гуан предстает полностью “переродившимся под влиянием внезапно нахлынувшего и дотоле неведомого ему чувства”. Вместе с тем с середины 1930-х гг. в связи с углубленным текстологическим и сравнительным изучением пушкинской драмы возникает широкая синтетическая концепция, избегающая односторонности в оценке Дон Гуана. Еще В. Г. Белинский, цитируя любовные монологи третьей сцены, писал: “…что это – язык коварной лести или голос сердца? Мы думаем, и то и другое вместе” (17)*. В этом плане и развернулось новое воззрение, которое короче всего укладывается в формулу Г. А. Гуковского: “Дон Гуан у Пушкина не осужден и не прославлен – не объяснен”.

Сравнение различных истолкований “Каменного гостя” и его главного героя не позволяет отдать предпочтение ни одной из концепций как единственно верной, вполне соответствующей “замыслу” Пушкина и т. п. Оно лишний раз демонстрирует неопределенность смысла истинно поэтического произведения, которое не дает возможности описать все стороны или грани своего содержания. Настоящая работа ставит целью просмотр нескольких структурных и внеструктурных уровней “Каменного гостя” с тем, чтобы главный персонаж был освещен с разных точек зрения.

В рабочих записях, планах Пушкин называет свою пьесу “Дон Жуан”, что было тогда самым распространенным названием для литературных и музыкально-драматических вариаций на тему испанской легенды. Так назывались наиболее значительные произведения Мольера, Моцарта, Гофмана, Байрона. Все они были известны Пушкину. Однако сам он выбрал в конце концов другой вариант названия – “Каменный гость”. Оно также не было оригинальным; по словам Б. В. Томашевского, “Пушкин просто заимствовал свое название у старого перевода пьесы Мольера”.

В пушкинском тексте это название получило новые ореолы значений, усиливая их в самом содержании. Название “Каменный гость” стало, таким образом, точкой пересечения внутри – и внеструктурных функций.

В. Г. Белинский напрасно осуждал явление статуи. Без связи с легендой, без опоры на историко-культурную традицию невозможно было бы выявить свое, неповторимо пушкинское. Название подсказывало, что все будет как всегда, постоянно и неизменно, что, хотя Дон Гуан Пушкина – образ весьма необычный в пределах своего типа, Командор все равно явится. Пушкин действительно вряд ли знал название самой первой драматической обработки легенды, написанной Тирсо де Молиной, – “Севильский озорник, или Каменный гость”, но он с большим художественным тактом ориентировал свою пьесу на вторую часть традиционного названия. Дон Гуан еще до начала пьесы попадал в фигуру умолчания, минусировался. Предпочтение, сделанное Пушкиным в традиционной альтернативе, достаточно знаменательно.

Внеструктурные связи названия значимы и в более узкой сфере, в контексте драматического цикла Пушкина. Здесь подчеркивается контрастная структура названий (“Скупой рыцарь”, “Пир во время чумы”, “Моцарт и Сальери”), обозначение скрытого и вдруг взрывающегося конфликта, противоречия, несовместимости. Название “Дон Жуан” стилистически выпадало бы из контекста. “Каменный гость” же хорошо вписывается в общую поэтику цикла, закрепленную принятым в пушкинистике названием того же свойства – “Маленькие трагедии”.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Loading...


Вы сейчас читаете сочинение Анализ поэмы Пушкина “Каменный гость”
?